Неточные совпадения
Ей открылось то, что, кроме
жизни инстинктивной, которой до сих пор отдавалась Кити, была
жизнь духовная.
Он чувствовал, что, кроме благой
духовной силы, руководившей его душой, была другая, грубая, столь же или еще более властная сила, которая руководила его
жизнью, и что эта сила не даст ему того смиренного спокойствия, которого он желал.
«Я, воспитанный в понятии Бога, христианином, наполнив всю свою
жизнь теми
духовными благами, которые дало мне христианство, преисполненный весь и живущий этими благами, я, как дети, не понимая их, разрушаю, то есть хочу разрушить то, чем я живу. А как только наступает важная минута
жизни, как дети, когда им холодно и голодно, я иду к Нему, и еще менее, чем дети, которых мать бранит за их детские шалости, я чувствую, что мои детские попытки с жиру беситься не зачитываются мне».
И, стремясь возвыситься над испытанным за этот день, — возвыситься посредством самонасыщения словесной мудростью, — Самгин повторил про себя фразы недавно прочитанного в либеральной газете фельетона о текущей литературе; фразы звучали по-новому задорно, в них говорилось «о
духовной нищете людей, которым
жизнь кажется простой, понятной», о «величии мучеников независимой мысли, которые свою
духовную свободу ценят выше всех соблазнов мира».
— Вот, я даже записала два, три его парадокса, например: «Торжество социальной справедливости будет началом
духовной смерти людей». Как тебе нравится? Или: «Начало и конец
жизни — в личности, а так как личность неповторима, история — не повторяется». Тебе скучно? — вдруг спросила она.
«Мне уже скоро сорок лет. Это — более чем половина
жизни. С детства за мною признавались исключительные способности. Всю
жизнь я испытываю священную неудовлетворенность событиями, людями, самим собою. Эта неудовлетворенность может быть только признаком большой
духовной силы».
Он чувствовал себя окрепшим. Все испытанное им за последний месяц утвердило его отношение к
жизни, к людям. О себе сгоряча подумал, что он действительно независимый человек и, в сущности, ничто не мешает ему выбрать любой из двух путей, открытых пред ним. Само собою разумеется, что он не пойдет на службу жандармов, но, если б издавался хороший, независимый от кружков и партий орган, он, может быть, стал бы писать в нем. Можно бы неплохо написать о
духовном родстве Константина Леонтьева с Михаилом Бакуниным.
— «Русская интеллигенция не любит богатства». Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? «Она не ценит, прежде всего, богатства
духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению человека, к обогащению своей
жизни ценностями науки, искусства, религии…» Ага, религия? — «и морали». — Ну, конечно, и морали. Для укрощения строптивых. Ах, черти…
— Ну, — в привычках мысли, в направлении ее, — сказала Марина, и брови ее вздрогнули, по глазам скользнула тень. — Успенский-то, как ты знаешь, страстотерпец был и чувствовал себя жертвой миру, а супруг мой — гедонист, однако не в смысле только плотского наслаждения
жизнью, а —
духовных наслаждений.
Это не
жизнь дикарей, грязная, грубая, ленивая и буйная, но и не царство
жизни духовной: нет следов просветленного бытия.
Духовная сторона вся похерена, а жажда
жизни чрезвычайная.
Ибо зрит ясно и говорит себе уже сам: «Ныне уже знание имею и хоть возжаждал любить, но уже подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена
жизнь земная и не придет Авраам хоть каплею воды живой (то есть вновь даром земной
жизни, прежней и деятельной) прохладить пламень жажды любви
духовной, которою пламенею теперь, на земле ее пренебрегши; нет уже
жизни, и времени более не будет!
Славянский Восток противополагал Западу свой собственный
духовный тип культуры и
жизни.
Или нужно бесстрастно стать на другой путь и признать, что дух не зависит от материи и что функциональная связь
духовного и материального на поверхности
жизни из глубины, изнутри совсем иное означает.
Революции обнаруживают и высоту человеческой природы, страстное увлечение идеей лучшего строя
жизни, способность к жертвенности, забвение эгоистических интересов, — и жестокость, неблагодарность, истребление высоких
духовных ценностей.
Весь трагизм
жизни происходит от столкновения конечного и бесконечного, временного и вечного, от несоответствия между человеком, как
духовным существом, и человеком, как природным существом, живущим в природном мире.
Но этот
духовный закал личности и народа совсем не то, что внешнее применение отвлеченных идей к
жизни.
Как и всякая глубокая идея, связанная с
духовными основами
жизни народов, она не может погибнуть от внешних неудач, она рассчитана на более далекие перспективы.
Идейность в политике связана с
духовным углублением личности, с воспитанием души целого народа, с сознанием великой ответственности, а не с упрощением и схематизацией сложной исторической
жизни.
Духовный голод, пророческие предчувствия, мистическая углубленность на вершинах православия в иных сторонах нашего сектантства и раскола, в странничестве — другой образ народной религиозной
жизни.
В века новой истории, которая уже перестала быть новой и стала очень старой, все сферы культуры и общественной
жизни начали жить и развиваться лишь по собственному закону, не подчиняясь никакому
духовному центру.
Люди культурных и интеллигентных центров слишком часто думают, что центр тяжести
духовной и общественной народной
жизни — в простонародье, где-то далеко в глубине России.
Необъятные пространства, которые со всех сторон окружают и теснят русского человека, — не внешний, материальный, а внутренний,
духовный фактор его
жизни.
Но
духовная культура России, то ядро
жизни, по отношению к которому сама государственность есть лишь поверхностная оболочка и орудие, не занимает еще великодержавного положения в мире.
Цели человеческой
жизни духовные, а не социальные, социальное относится лишь к средствам.
Духовные силы России не стали еще имманентны культурной
жизни европейского человечества.
Конфликт создается ложными притязаниями науки на верховенство над человеческой
жизнью, на способность авторитетно разрешать вопросы религии, философии, морали, на способность давать директивы для творчества
духовной культуры.
Русская народная
жизнь с ее мистическими сектами, и русская литература, и русская мысль, и жуткая судьба русских писателей, и судьба русской интеллигенции, оторвавшейся от почвы и в то же время столь характерно национальной, все, все дает нам право утверждать тот тезис, что Россия — страна бесконечной свободы и
духовных далей, страна странников, скитальцев и искателей, страна мятежная и жуткая в своей стихийности, в своем народном дионисизме, не желающем знать формы.
Мы должны сознать, что русский мессианизм не может быть претензией и самоутверждением, он может быть лишь жертвенным горением духа, лишь великим
духовным порывом к новой
жизни для всего мира.
Высшие цели
жизни не экономические и не социальные, а
духовные.
Новая
жизнь ожидалась исключительно от изменений социальной среды, от внешней общественности, а не от творческих изменений в личности, не от
духовного перерождения народа, его воли, его сознания.
На поверхности национальной
жизни всегда будут существовать
духовные центры, но не должно это носить характера
духовной бюрократизации
жизни.
Борьба идет на
духовных вершинах человечества, там определяется судьба человеческого сознания, есть настоящая
жизнь мысли,
жизнь идей.
Болезненна и мучительна замена натурального хозяйства денежным, болезненно и мучительно разложение общины, разложение старого строя семьи, болезнен и мучителен всякий разрыв со старыми устоями
жизни, со старыми идеями, болезнен и мучителен всякий
духовный и идейный кризис.
Духовное странствование есть в Лермонтове, в Гоголе, есть в Л. Толстом и Достоевском, а на другом конце — у русских анархистов и революционеров, стремящихся по-своему к абсолютному, выходящему за грани всякой позитивной и зримой
жизни.
Конечные цели человеческой
жизни не социальные, а
духовные.
Чтобы народ русский перестал опьяняться этим вином, необходимо
духовное возрождение народа в самых корнях его
жизни, нужна
духовная трезвость, через которую только и заслуживается новое вино.
Уже можно предвидеть, что в результате этой войны Россия в такой же мере станет окончательно Европой, в какой Европа признает
духовное влияние России на свою внутреннюю
жизнь.
Исторический час
жизни России требует, чтобы русский человек раскрыл свою человеческую
духовную активность.
Для Толстого частная, растительно органическая
жизнь всегда реальнее и существеннее, чем
жизнь духовная, чем презираемое им культурное творчество, чем «науки и искусства».
Особое
духовное шляхетство отравляло польскую
жизнь и сыграло роковую роль в их государственной судьбе.
Христианство некогда совершило величайшую
духовную революцию, оно духовно освободило человека от неограниченной власти общества и государства, которая в античном мире распространялась и на религиозную
жизнь.
И вот что самое важное: в «коллективистичную» эпоху происходит не только социализация и коллективизация экономической и политической
жизни, но и совести, мысли, творчества, экстериоризации совести, т. е. перенесение ее из глубины человека, как
духовного существа, вовне, на коллектив, обладающий авторитарными органами.
Но это — трусливый и маловерный национализм, это — неверие в силу русского духа, в несокрушимость национальной силы, это — материализм, ставящий наше
духовное бытие в рабскую зависимость от внешних материальных условий
жизни.
Французы устали от катастроф, революций, войн, исканий и захотели спокойной, довольной
жизни, замкнутого в себе мещанства, закрытого для всякого
духовного движения.
Идея славянского единения, прежде всего единения русско-польского, не должна быть внешнеполитической, утилитарно-государственной, — она прежде всего должна быть
духовной, обращенной внутрь
жизни.
Но марксизм
духовная утопия, утопия совершенной рационализации всей человеческой
жизни.
Внутренне этот исторический поворот подготовлялся
духовным кризисом европейской культуры, крахом позитивизма и материализма новейшего европейского сознания, разочарованием в
жизни, жаждой новой веры и новой мудрости.
Русская самобытная
духовная энергия может создать лишь самобытную
жизнь.
Но так как человеческая общественность была изолирована от мирового целого, от
жизни космической и очень преувеличено было самостоятельное значение общественности, то образовался рационалистический утопизм с его верой в совершенное, до конца рациональное устроение общественной
жизни, независимое от
духовных основ
жизни человека и мира.